\ ГЛАВНАЯ /  \ МЫ /  \ ФОРУМ /  \ МЫСЛИ /  \ ГОСТЕВАЯ КНИГА /  \ АРХИВ /

НОВЫЙ РУССКИЙ ВИЗАНТИЗМ
(опыт интуитивного и эстетического синтеза)


I. Постановка вопросов
О душевном состоянии России
О телесном здоровье России
О духах и бесах в России
О вечном русском СЕЙЧАС
О тотальности русского мирочувствования
О египтизме

II. Видение путей
Погружение в хаос
О "либеральной альтернативе"
О возвышении интеллектуального начала
О приспособлении русской нации

III. Выбор идеологии
Идеология Гостепреимного Дома
Три русских "без"

IV. Бердяев: оправдание революцией


V. Новый византизм?

Где искать
Как искать

VI. Трубецкой: евразийский проект


VII. Россия Земли

Домников: сила России
Шолохов: душа России

Список литературы


V. Новый византизм?

Где искать

Так возможно не евразийство, а новый византизм станет в центр фундаментальной идеологии России в первой половине наступившего века?

Вот этот вопрос и будет находиться в самом центре и наших размышлений в попытке что-то увидеть и что-то предсказать. Византизм не только как традиция православия, а как воспоминание о предыстории русско-славянско-сколотской нации-общины, как память о Трояновых веках, как чувство родственной общности с Византией древней, еще не ставшей Восточной империей, а пребывавшей в великом религиозном брожении в Египетской Дельте, в Сирии, Палестине, Галатии, Греции, Риме…

Но с евразийством тоже не все ясно и выше сделанные выводы начинают вызывать внутренний протест. Почему?

Евразийство расколотое и разведенное чуть ли не по разные стороны баррикад – исламо-православное и степное, татарское и тюрское, это не есть образ, находящийся в соответствии с фактами и духовными потенциями как самого евразийства, так и обеспечивающих его развитие татарской и тюрских культур России. Честно говоря и делить им пока нечего, ведь до того надо к власти придти.

Конечно, евразийство 20-30-х годов XXI века должно оставаться единым идеологическим феноменом, внутри которого будут два центра, две концепции, две точки зрения, но сплетенные в такое тугое и неразрывное единство, что разорвать его сможет только опыт власти и власть времени, только кризис корпоративной системы в 40-х годах.

Только так, в единстве и взаимодополнении, евразийство сможет стать именно евразийством, т.е. духовной силой, охватывающей все духовные проявления и душевные уголки семито-тюрко-славянского мира России XXI века, стать культурологической матрицей, языком культуры, понятным всем россиянам и обладающим мощным внушающим воздействием.

В евразийстве будет много лжи, как и в любой сермяге, нацеленной на власть над жизнью, а не на истину, но в нем будет и «правда», та, что необходима для консолидации и выживания, та, что понятна посвященным (каким может стать любой взрослый человек), способным видеть формулы власти за иероглифами пропаганды.

Но задача этого эссе не в том, чтобы раскрыть духовный и интеллектуальный потенциал евразийства. Этот потенциал определен другими. Задачей я вижу эскиз лица противостоящей евразийству идеологии, которую вижу, после всех приведенных выше рассуждений, в византизме, не в православии как таковом, не в неоплатонизме, как таковом, не в византизме, взаимодействующем с Киевской Русью, особенно после принятия Русью христианства в X веке, а в византизме, во-первых, историческом, подвижном, «диахроническом», а не застывшем в православии и государственности после иконоборческой эпохи, во-вторых, древнейшем, собственно в предвизантизме I – III веков н.э. (даже с I в. до н.э.), уводящим нас на еще более древние культурные формы, родственные русской культуре, и, в-третьих, в византизме, увиденном «московской» религиозностью XIV-XVII веков и сохраненном (в видении) старообрядчеством, возможно только частично.

Византийская история восхищает не только близкими русскому уму истоками, прежде всего религиозными, но и, наоборот, далекими от русского ума греческими политическими и интеллектуальными началами, в конце концов переборовшими как римские, так и египетские и сирийские.

Для русского историка открыть Атлантиду византийской истории и византийского духа, пронесшего через «темные века» основное богатство греко-римской цивилизации – значит еще (кроме несравнимой ни с чем радости познания), и значит не как для ученого и философа, а как для гражданина своей страны, что русские черпали свои современные начала из того же глубокого источника, что и немцы, французы, итальянцы, испанцы, англичане и поляки, что роль Византии была для них много большей, чем до сих пор представляют на Западе, и что религия как культурная матрица и, в значительной мере, как метафизическая система, которая выше догматики, у всех христианских народов действительно едина или хотя бы имела опыт духовного единения. Католицизму не хватает православия, как и православию католицизма, в этом проблема, но и надежда.

Следует ли из этого сделать вывод о том, что перспективы евразийства на духовную власть в России XXI века зависят от исхода борьбы с византизмом нового типа, византизмом, выведенным из современного исторического сознания?

Нет, византизм, нашедший преемственность во времени, с культурами далекими или исчезнувшими, переходя из «истины» в «правду» превратится в своеобразную форму интеллектуального утешения и не сможет противостоять евразийству, ориентированному на собирание сил не во времени, а в пространстве. Он не сможет также преодолеть косность старых форм византизма.

Но он сможет (если сможет) внести вклад в дело возрождения России во второй половине XXII - начале XXIII веков и он лишит евразийство его абсолютистских замашек, в свою очередь заставив евразийскую идеологию развиваться интеллектуально, возвышаясь до ИДЕАЛОлогии (т.е. философии истины, мифологии и метафизики) и, тем самым, став необходимым ферментом для превращения евразийства в одну из форм культурологической матрицы, в этом случае судьба которой в XXII веке - не распасться и исчезнуть, подобно марксизму и ленинизму в XX веке или народничеству в XIX веке, а преобразоваться в традицию, устойчивую структуру евразийской культуры, действительно создавшей в ней что-то ценное и вечное.

Как искать

Теперь несколько слов о методе, используемом мной в попытке вскрыть сущность явлений и увидеть внутренним зрением феномены невидимых сущностей «общества», «идеологии», «общины», «культуры», «духа» в настоящем, прошлом и будущем.

Собственно метода как системы, как «дорожки шагов», как набора правил, нет. Есть лишь некоторые «подходы» и один из самых общих подходов состоит в том, чтобы ходить кругами вокруг ключевой проблемы и накатывать вокруг нее вопросы, ответы, предположения, гипотезы, которые в свою очередь подкрепляются фактами, сравнениями, интуициями типа «похоже на правду», «что-то здесь не так», «подходяще», «интересно», «убедительно» и т.д., мнениями авторитетов, расчетами. Вся же слоистая структура также сводится к одному интуитивному и эстетическому образу и оценивается им как «вполне убедительная», «красивая», «солидная» и т.д. или, напротив, не добирающая до высоких оценок.

Вот так и здесь я хожу кругами, например, вокруг проблемы превращения евразийства в фундаментную идеологию российского общества в первой половине XXI века и накатываю все новые и новые вопросы и ответы, привлекаю новые гипотезы и новых авторитетов, что-то отвергаю, в чем-то укрепляюсь, что-то подвергаю новому сомнению, а что-то «реабилитирую». По ходу дела с удовлетворением отмечаю, что образ евразийской власти на постсоветском пространстве становится все богаче, насыщенные, убедительнее, точнее.

Следует уточнить и задачи этой работы.

Феноменологические опыты станут заявкой на постановку новых проблем – философских, историологических, культурологических и этнологических, исходя из собственных исходных интуиций о структуре истории и национальной общины, превращенных мной в эстетические и фактологические образы в предыдущих моих книгах.

Здесь ставится и задача осмысления опыта и достижений гуманитарной революции XX века (точнее, начавшейся в последней трети XIX века и сейчас близкой к завершению) в (и через) исторических науках и археологии, этнологии, лингвистике и науке о мифе, психологии коллективных феноменов (прежде всего юнгианстве) и психологии индивидуальной (прежде всего психоанализе Фрейда и аналитической психологии того же Юнга).

Это и заявка на новую идеологию, попытка вкоренить русскую историософию, историографию и культурологию в древнюю историю человечества.

Здесь же и намерение разрешить противоречие между моей теорией наций и общностью человеческой истории, которое выявилось в процессе предыдущей работы, особенно над «Германской одиссеей». Поэтому будет желательно разработать и гипотезу о развитии форм исторического сознания (или шире – Разума) как общечеловеческого феномена, как общечеловеческой истории – чего-то вроде пудинга общечеловеческой истории с изюмом национальных историй.

Отсюда – вывод: целью этого эссе является постановка задач и экспликация нескольких скрытых идей в авторском видении России XXI-XXII веков.

Другим подходом, возможно спорным для большинства и неприемлемым для очень многих, является довольно жесткая привязка мира идей к национальной метафизике и догматике. Возможно, кому-то это напоминает диктатуру «базиса и надстройки», а кому-то расовые и национал-социалистские теории.

Выше я уже высказал неудовлетворенность неполнотой своего национально-общинного подхода к изучению истории и согласен с критикой аналогичного недостатка в теориях Шпенглера и Тойнби, хотя считаю, что историческое сочинение высокого уровня есть лишь на 10-15% дело теории, а в остальном - дело личности историка, хотя и не в том смысле, что историк структуру собственной личности воспроизводит в структурах истории (это ложь крайнего структурализма и постмодернизма), а в том смысле, что до сих пор (и в «сию пору») все историографические и историософские схемы и «законы» страдали неполнотой и неадекватностью, а задачей хорошего историка было не столько следовать им, этим схемам (даже любимым своим), сколько соединять их нестыковки фактом, метафорой, оговоркой, сомнением, новым вопросом или доброкачественной сентенцией, в общем создавая в месте нестыковки некое облако живого противоречия, войдя в которое, читатель уже и не желает его разрешения как разрушения красоты.

И все же я структуралист по духу, только структурировать пытаюсь не понятия, а образы. Поэтому в дальнейшем (но не в этой работе) я попытаюсь преодолеть ограниченность национально-общинной схемы другой, новой, однако сопрягаемой с нею, «общечеловеческой схемой».

Другой важный момент состоит в том, что, несмотря на всю мерзость нацистских теорий, в этом превосходящих (хоть и немного) теории классового антагонизма, мерзость не столько в духе, сколько в жизни, в практических выводах из этих романтических или прекраснодушных рационалистических идей, все же теории эти паразитировали на великих постижениях XIX и XX веков.

Марксизм паразитировал на открытии «человека экономического» в политэкономии XVII-XVIII веков, а нацизм – на антиэтическом, антимещанском и антибуржуазном бунте XIX века (в том же марксизме, а также анархизме, философии Ницше, Кьеркегора, в том же Шпенглере), на новом (рационалистическом что бы там не говорили об иррационализме Ницше) открытии человека естественного, природного, животного, совсем не доброго и не злого, не высокого и не низкого, даже не духовного и не телесного, но зато тотального, полного, хотя и не обязательного цельного и осознающего себя таковым. Кроме того, нацизм, как впоследствии и марксизм, мутировавший в сталинизм-ленинизм, паразитировал не просто на возвышении национального коллективизма, а на открытиях в истории, этнологии, языкознании, науке о мифе, показавших глубинную, архетипную роль этнических, культурлогических, национальных и племенных факторов.

«Либеральные идеологи», опираясь на антифашистские, антинацистские и антисоветские идеологемы, как будто не хотят замечать нового, качественно нового состояния знания, достигнутого в антропологических, гуманитарных науках в XX веке, хотя и используют их в качестве идеологического оружия.

Хочется поверить в их честность, в то, что делают они это во имя персоналистских ценностей, во имя идеалов личной свободы и в попытке уберечь мир от новых чудовищ коллективизма. Многие из них так и думают о себе, как о защитниках свободы, но даже лучшие из них сейчас лгут в этом сами себе. Ложь имплицитно накладывается на весь их опыт мышления, и ложь эта в том, что они считают себя избранной кастой, а потребителей идеологической продукции – быдлом. Но «быдло» уже взбунтовалось. Если перефразировать знаменитое высказывание знаменитого американца: «Себя можно обманывать всю жизнь, свой народ – раз за разом, а вот чужой народ по-крупному можно обмануть только один раз в столетие». Арабы, обманувшиеся в своем нефтяном могуществе и обманутые в своем финансовом могуществе, да еще и одураченные в Кэмп-Дэвиде, уже не слушают ни сионских запевал, ни европейскую роту, ни американского командира, у них свои мелодии, свои певческие таланты и свой «ответ Чемберлену».

Пора взглянуть в глаза национальному, увидеть в нем основной фактор мировой истории (по крайней мере один из трех основных, два других – это развитие Разума (сознания) и аккумуляция Знаний, включая технические достижения), определяющий ее ход и содержание. При свете дня, при освещении Разума «национальный вопрос», который и ныне является полузапретной, «неудобной» темой, подобно тому как до Фрейда такой полузапретной, но неудержимо влекущей мысль темой была сексуальность, этот «национальный вопрос» станет открытым и законным фактором внешней и внутренней политики. Из средства подковерной борьбы и стравливания элит между собой он станет основой для прочных коалиций и мудрых терпеливых переговоров.

Сейчас, как и в XVIII веке, необходимо Просвещение, только не народов, преданных своим мифам и озабоченных добыванием хлеба насущного, а элит, борьба которых сейчас похожа на войну подлеца и негодяя, обычно хорошо осведомленных о недостатках противной стороны, но в себе видящих одни только достоинства и потому наносящих удар лучше, чем способных отразить удар противника и выстоять после убийственного и неожиданного выпада.

Не пришла ли пора и «высоколобым» из пауков в банке превратиться в людей?

Все сказанное выше направлено прежде всего на возможные упреки в преувеличении роли национального фактора, на то, что все идеологии у меня как правило привязаны к национальному «титулу»: евразийство исламско-православное – к татарам (а, возможно и к башкирам, аварцам); евразийство «степное» - к тюркам; либерализм новый, еще не рожденный – к полякам, западным украинцам, итальянцам, испанцам, латиноамериканцам; либерализм современный – к американцам, англичанам и евреям; византизм – к русским.

Вот здесь конечно необходима оговорка: нельзя трафаретно, жестко накладывать идеологию на титульную нацию этой идеологии, во-первых, потому, что любая идеология в полиэтнической и поликонфессиональной среде (в России - тем более) также является полинациональной, оформляет и обосновывает союз нескольких (двух, трех, четырех) больших наций; во-вторых, любая идеология является живой системой и способна значительно смещать акценты и состоять из двух-трех партий и нескольких сект, по-разному расставляющих акценты, и, в-третьих, следует помнить о комическом опыте применения даже маститыми советскими историками и обществоведами схем «базиса и надстройки», «проясняющих» буржуазность «буржуазной» идеологии, вообще упражняющихся в детерминистских спекуляциях и неизбежно упрощающих и понижающих жизнь до уровня этих спекуляций.