В. Феллер


ЗИМА РОССИИ

ИСТОРИЯ XXI ВЕКА


История России в “сезонных цепочках”

Древняя Русь: "весна", "лето" и "осень"

"Весна" России

"Лето" России

"Осень" России

Первое приближение: видение будущей "зимы" через архетип Троицы

Родовая травма

Русская идея: воля-волюшка, терпение, строгий царь

Новая русская идея: соборность, корпоративность, и опять воля!

Второе приближение: видение "зимы" через призму национальных ценностей

С надеждой на будущее

Книга "Новый миф о будущем" стала результатом моей работы с середины 1999 по середину 2008 года над сценарием будущего века России. Но, решая эту задачу, я неизбежно коснулся очень многих проблем и должен был вникнуть в историю еще восьми крупных стран. Сама "российская тема" в книге иногда тонет в окружающем ее "вспомогательном" материале.

В этой статье я решил дать своеобразный конспект "русских мест" книги. Я не удержался от внесения небольших изменений и уточнений, хотя и стремился быть ближе к исходному тексту.

Здесь нет теоретических вставок, например, характеристик циклов. Надеюсь, что контекст позволит понять, о чем речь. Необходимые определения имеются в книге "Новый миф о будущем".

История России в “сезонных цепочках”

История России последних столетий рассматривается как история развития трех базовых ценностей: приспособления (терпения), воли и строгого царя, а религиозная суть “русской идеи” - это далекий Бог-Отец и блуждающий между Богом и дьяволом Христос.

История циклична, но цикличность Истории имеет не повторяющийся, тем более замкнутый и возвращающийся “на круги своя” характер, а характер “сезонный”, характеризующийся подъемами и спадами активности национальной общины, периодами интеграции и дезинтеграции, которые удобно назвать по временам года “лето”, “осень”, “зима”, “весна”.

Общий вектор Истории устремлен вверх, но само движение имеет волнообразный характер. История - это змей, волнистый и изогнутый, подобный тому, что искушал Еву.

Представим цепочку “больших сезонов” русской истории:

661 весна 853 лето 1045 осень 1237 зима 1429 весна 1621 лето 1813 осень 2005 зима 2197

Существует методологическая проблема выбора узловой точки - точки отсчета. Это является самостоятельной, но на самом деле не очень существенной проблемой, так как цепочку “сезонов” можно вытащить, взявшись за любое её звено, а затем, наложив её на поток истории, уточнить, сдвинуть в ту или иную сторону.

Древняя Русь: "весна", "лето" и "осень"

В 661-853 годах сформировался древнерусский этнос под многообразными влияниями, в т.ч. народов северной Европы, братьев-славян, Византии и Хазарии (первая “большая весна”).

В 853-1045 годах ("лето") сложилось древнерусское государство, причем оно было одним из сильнейших в Восточной Европе.

В 1045-1237 годах ("осень") начался период дезинтеграции: Россия “устала”, но, приняв христианство, Россия приняла культурную эстафету от Византии, т.е. взяла на себя тяжелую миссию примирения и синтеза западного и восточного культурных кодов, культурных традиций.

Православный вариант христианства, формально признавая троебожие (Троицу: Бога-Отца, Бога-Сына и Бога-Святого Духа), полный и безусловный авторитет отдает только Богу-Отцу.

Именно и только от Бога-Отца исходит свет истины, т.е. Дух Святой. Только община (в религии - церковная община), только “коллективное бессознательное” является главным моральным авторитетом для православного человека, а Иисус Христос здесь авторитет вторичный.

Православие, как и все христианство, раздвоено, противоречиво, и это раздвоенность между авторитетом общины и авторитетом личной совести. В этой раздвоенности источник внутренних конфликтов и страданий, но в ней и источник развития.

Православие, никогда не отрываясь надолго от Бога-Отца, воспринимает Христа скорее как “своего человека”, “радетеля”, “лоббиста”, заступника перед Богом-Отцом. В отличие от католика, для православного Христос не царь, не “начальник”, он - “серый кардинал”, “зам по кадрам” или “завхоз”, у которого можно что-то выпросить, не обращаясь к строгому и малодоступному Богу-Отцу.

Поэтому православный человек, а русский православный тем более, всегда немного хитрит перед Богом, и создает культуру, в которой можно одновременно быть с Богом и изменять ему, быть святым и грешным одновременно. Ведь в православной России, в отличие от католического, а потом и протестантско-католического Запада, религия не является источником общественного развития и эдакого “мессианства”, т.е. желания навязать свои ценности другим культурам. Она является источником приспособления к почти любым формам материальной жизни и к любым ситуациям - от полного рабства до собственной империи.

В исламе же религия является источником “перманентной контрреволюции”.

Вот одна из основных русских ценностей: не созидательное изменение мира, как в католицизме, не вечное покаяние и “возвращение к истокам”, как в исламе, а вечное приспособление к ситуации, к другим народам, терпение, но терпение с долей особой хитрости и готовности “послать всех к чертям”. Проявления этого - в приспособлении к жестокому игу (Церковь “дружила” с ханами), в превращении русской имперской идеи в идею мировой революции, в том, что в самом “безбожном коммунизме” русские нашли бога.

"Зима" на Руси

В 1237 году наступила “большая зима”, которая не позволила Киевской Руси сбросить иго или ассимилировать завоевателей, в отличие, например, от Китая. В это время состоялось, собственно, формирование русской нации, которая отличается терпимостью и приспособляемостью в социальной жизни, но в жизни государственной отличается деспотизмом и жестокостью. Представление русских о государстве, своем государстве - это “прямой слепок” с жестокой системы иноземного угнетения, наконец, терпимость русских в отношениях между народами и общинами не мешает отчаянной конкуренции и анархичности в индивидуальном поведении, освященной как будто время от времени подмигивающим Христом - дескать “давай, давай, есть возможность - гуляй вволю, а я здесь на небе за тебя порадею”.

Из ценностей “терпения”, “воли”, “строгого царя” и возникла собственно современная русская культура. Поскольку эти ценности оказались в жестком противоречии между собой, то история России развивалась в разрешении этих противоречий, главное из которых - это противоречие между анархичным духом русского народа (волей-волюшкой) и сверхдеспотичным государством, с тем самым “строгим” царем, символом которого стал кровавый, но “свой” Иван Васильевич, кажется, единственный царь, столь воспетый в народных песнях. Поврозь эти начала приносили беду, а вместе, в сочетании и взаимоограничении, делали страну сильнее. Когда доминировало “анархичное” начало, то возникала смута, “бессмысленный и беспощадный” бунт. Когда доминировало второе начало, возникало “великое безмолвствие” после ужасов правления Грозного, Сталина, да и Петра.

В четвертой четверти “большой зимы” идеи Сергия Радонежского сначала вдохновили народ на победу в Куликовской битве, а затем сложились в формулу нового русского духа, стали ценностями, вокруг которых сплотился народ и создал великое государство и великую культуру.

Процесс формирования национального духа - это не индивидуальный и даже не просто коллективный процесс. В самом народе возникает особое “квантовое” состояние. В дело включается “коллективное бессознательное”, которое и делает открытие, а мудрецы лишь озвучивают и объясняют его, делают какие-то выводы уже на более низком, т.е. символическом уровне. Поэтому не Сергий Радонежский открыл национальную идею. Он лишь своим жизненным примером вдохновил людей, как не Конфуций открыл китайцам национальную идею, а лишь перевел ее в нормы и правила поведения.

"Весна" России

В 1429-1621 годах Россия объединяется вокруг Москвы, становится сильным и большим государством. Россия утвердилась как великая азиатская держава. В это время она освободилась от ига, создала сильное московское государство, начала и в целом завершила “собирание русских земель”, пережила страшное в своем деспотизме правление Ивана Грозного, разрушительное правление Бориса Годунова, смуту, польскую интервенцию, обеспечила восстановление государства под выбранным царем.

Это время внутреннего освобождения от ига. Почти через сто лет после освобождения от ига - старые страхи еще оставались в крови русских людей. Но во времена смуты новые страхи и опасности вытеснили старые. Новые страхи перед угрозой с запада, опыт смуты, когда вырвался наружу теперь уже не монголо-татарский, а свой русский анархический дух, дух казачьей вольницы, похожий на дух монгольской конницы, когда русский “почувствовал в себе татарина”, ощутил не только способность к рабству и унижению, но и к вольной воле, к принуждению других, вот тогда русский дух временно примирился с собой. Теперь ужасное правление Ивана Грозного уже не представлялось столь ужасным. “Правление” смуты оказалось похуже, хотя бы потому, что оно стерло в памяти, романтизировало эпоху Ивана Грозного. Вольная деспотичная власть и воля оказавшегося без власти народа стали двумя крайностями проявления русского духа, которым в последующем предстояло то объединяться в одно целое, то действовать по врозь.

"Лето" России

В 1621-1813 годах Россия обретает имперское величие, проводит модернизацию (петровские реформы). Произошло объединение двух начал - деспотизм власти был ограничен деспотизмом народа, воля (делай что хочешь!) народа была ограничена той же волей власти.

1621-1669 годы были “золотым пятидесятилетием” взаимного умиротворения. Но уже в то время внутренне статичная и одновременно чуткая к внешним напряжениям и диссонансам, православная русская культура уловила явное противоречие между богатеющим Западом и экономически застывшей Россией.

Поэтому в период “средней осени” (1669-1717) Россия двинулась в погоню за Западом, стала приспосабливать себя к одной из западных моделей (немецко-голландской), чем неизбежно нарушила равновесие между властью и народом.

В период третьей четверти "лета" или, что тоже самое, “средней зимы большого лета” (1717-1765) Россия неожиданно и незаметно для себя подпала под полную политическую власть немцев. Именно в этот период возникло противоречие между онемеченной элитой и “народом-богоносцем”.

Наконец, в 1765-1813 годах произошел обратный процесс - обрусение немцев в России, элита стала не немецкой, а русско-немецкой с большим тяготением к европейскому антиподу Германии - Франции (французский язык, революционные идеи и вольтерианство, декабристское движение, антинемецкая политика). В этот период Россия стала Империей, одной из главных европейских держав, и державой, доминирующей среди соседних азиатских стран, “отодвинула” Китай в пределы нынешних его границ. В этот период вместилось славное правление Екатерины II и Александра I, семьдесят суворовских побед и победа над Наполеоном.

Найденное было равновесие между взаимной дикостью власти и народных нравов было нарушено пришельцами - немцами, которые, хоть и пытались честно модернизировать Россию, но воссоздали уже в новом виде противоречие. Вместо монгольской или монголо-русской элиты возникла немецко-русская, а потом русско-немецкая элита, не менее далекая от православного народа, чем "монгольская", народа, кстати, тоже внутренне расколотого на вольных казаков и крепостных крестьян. Впрочем, это был скорее не раскол, а иерархия. Наиболее сильные люди из крестьян бежали в казаки, тем самым способствуя консервации рабства внутри России, но и одновременно создавая передовой отряд русской культуры для продвижения на восток и на юг континента.

"Осень" России

В 1813-2005 годах Россия создала свою уникальную цивилизацию, претендующую на особую миссию в мире, сделала попытку создать мировую империю, но постепенно утратила значительную часть своих духовных сил и материальных достижений.

В 1813-1861 годах (“средним летом”) власть и народ нашли формулу примирения: отечество (народность), православие, самодержавие. Это не была искусственная формула, наподобие продуктов нынешнего натужного поиска национальных символов, национальной идеи (вроде “общипанного” орла, лишенного царской короны). Это были переиначенные и “окультуренные” базовые ценности: приспособления (терпения), воли-волюшки и строгого царя. Европеизированная элита подчеркнуто “ударилась” в народничество. Пушкин “освятил” российскую идею своими поэтическими открытиями. Россия опять спокойно уснула, умиротворившись ролью европейского жандарма, считая своей главной миссией покорение восточных и южных земель.

Немцы здесь стали все больше Иванами Карловичами и действительно оказались большими русскими патриотами. Выросла великая литература, чьим живым источником стало народничество. Но Крымская война “неожиданно” разбудила Россию, вновь указав на ее слабое место - экономику. Николай I застрелился. Российская элита осознала, что без новой модернизации, без европеизации России не обойтись, т.к. на карту поставлена Империя, Великая Россия и состояние национальной гордости, ставшее к тому времени привычным и естественным.

В 1861-1909 годах ("средней осенью") были проведены необходимые экономические, социальные и частично политические реформы. Русская крестьянская община перестала быть основой народной жизни. Начался рост промышленных городов. Реформы были тяжелыми, но успешными. Россия быстро догоняла Европу по уровню экономического развития.

Пока только частые и успешные войны спасали Россию от народного взрыва, но война с Японией стала полным фиаско неустойчивой системы, опирающейся на компромисс между либеральной властью и воюющим за Империю народом. Пронеслась первая русская революция, во многом “бессмысленная и беспощадная”, как все русские бунты. Революция сделала власть еще либеральнее, а народ еще воинственней.

Первая мировая война, несмотря на чудеса храбрости и военного таланта, проявленные русскими солдатами и русскими генералами, окончилась не победой, и даже не поражением, а революцией, т.к. стало невыносимым противоречие между уже не либеральной, а откровенно глупой и слабой властью и совсем теперь вольным народом.

В 1909-1957 годах ("средней зимой") экономическая гонка за Западом, оставаясь навязанным извне внешним приоритетом, на самом деле уступила место идее новой империи, перекрасившейся в идею мировой революции. Россия как будто попыталась “прихлопнуть” Запад с его экономическими успехами, с его чуждым либерализмом, создав мобилизационную экономику, тоталитарную политическую систему.

Произошла резкая смена парадигмы - от слабеющего в 1861-1909 годах государства и все более анархиствующего народа к совершенно бесправному народу и совершенно суверенному, независимому от своего народа государству, но государству “народному”, устранившему чужую ему русско-немецкую элиту, государству, где анархизм народа получил свое выражение в праве самоугнетения и самотеррора.

Более подлой и остроумной системы нельзя себе представить. Во время коллективизации люди участвовали в экспроприации имущества у своих родственников, у самих себя! Человек одновременно являлся в своем лице и угнетателем (как уполномоченный государства), и угнетенным (как лицо, владеющее личным имуществом). Здесь же и постоянная череда чисток, когда с калейдоскопической быстротой менялись местами экспроприаторы и экспроприируемые, палачи и жертвы: сегодня ты палач, завтра - жертва, послезавтра твой палач станет жертвой. На время “бог” был найден и стал один, отринув личную совесть и семейные устои (Павлик Морозов как национальный герой).

Православие, став коммунизмом, поставило не просто задачу создания мировой империи, но и задачу уничтожения ненавистных основ разрушительного для России экономического соревнования с Западом. Идеологический удар был нанесен по экономике, и экономика, став по замыслу социалистической, а потом и коммунистической во всем мире, просто прекратила бы развиваться. В этом случае Россия бы обезопасила себя внутренне, вернулась бы к балансу анархично-деспотичных воль государства и народа. И народ, кстати, это нутром понимал, и потому поддерживал власть, думая примерно так: “ну сейчас поднапряжемся, свергнем иго буржуев, а потом заживем по-доброму, весело и счастливо, гуляя без меры, работая в меру, отвергнув западные лишние удобства”. Действительно, что может быть важнее базовых ценностей: воды, воздуха, леса, солнца, женщин, детей?

Но большевистский коммунизм был не православием, а его пародией. У него не было животворных сил, он был наукообразной схемой, которая мобилизовала отрицательные эмоции и качества человека: зависть (“чувство социальной справедливости”), ненависть (“священную ненависть”!), подозрительность (“бдительность”!).

Стало ясно, что “броска на запад” не получится, т.к. Запад не только обзавелся атомной бомбой, но и по всем параметрам был сильнее Советского Союза, сформировав жестко антисоветский военный и политический блок. После первого опыта строительства соцсодружества, показавшего, что страны Восточной Европы внутренне “остались на Западе” и российское господство здесь невозможно без военной силы, после того, как Китай фактически откололся от Советского блока, к российской элите пришло осознание того факта, что мировой революции, а тем более мировой русской империи в ближайшее время, а скорее всего и в отдаленное время, не будет и надо жить в мире с Западом и больше заботиться о сохранении завоеванного , чем об экспансии.

Не менее важным, чем это, было другое открытие. Вместе с научно-технической революцией, быстро преобразившей все стороны, теперь уже не только элитного, но и народного, быта, постепенно пришло понимание, что конца экономическому развитию не будет даже в случае победы этой самой мировой революции, что и дальше предстоит ненавистная экономическая гонка, а, значит, формула российского баланса - “деспотия против анархии” оказалась в новых исторических условиях исчерпанной. России предстояло возвращение на путь развития европейской цивилизации, где либеральное государство опирается на экономически и духовно свободную личность. Так начался период 1957-2005 годов.

Пока либеральные идеи тихо зрели в умах, в физической реальности опять пошел процесс ослабления воли государства и усиления воли народа. В период “оттепели”, “шестидесятничества” все как-то быстро пришло в норму. Но не нормализация российской жизни была сутью данного исторического периода, а лишь временная стабилизация перед перерождением всей социально-политической системы.

Поэтому уже в 1969-1981 годах государство с обанкротившейся исторической миссией стало “колоссом на глиняных ногах”, а анархическое начало получило в огосударствленной собственности прекрасное “поле деятельности” для тотальной коррупции. Воровство становится нормой, если прямо не одобряемой, то и не осуждаемой ни обществом, ни его элитой.

Далее воровские начала усиливаются и в 1981 - 2005 годах разрушают старый уклад, сами становятся “укладом” (символ - “новые русские”), становятся сырьевым паразитизмом всей страны. Фактически то, что происходит сейчас, это современный вариант “смутного времени”. Правда, есть существенное отличие того “весенне-летнего” от нынешнего “осенне-зимнего”. Тогда Россия обрела смысл и формулу своего существования и развития, ныне она ту формулу потеряла.

Теперь ей предстоит долгий поиск новой формулы бытия, которая наверно будет включать и имманентно экономические цели.

Первое приближение: видение будущей "зимы" через архетип Троицы

Попробуем теперь спрогнозировать историю “большой русской зимы” 2005-2197 годов, представив ее в процессе воплощения архетипа Троицы.

В “золотое пятидесятилетие” 2005-2053 годов Россия интегрируется в мировую экономику, но интегрируется не как страна-лидер, а как зависимая страна. Кроме того, условия проживания в ней будут хуже, чем в большинстве соседних стран. Мобильность населения и капиталов в это время усилится во всем мире и, поскольку Россия будет проигрывать в уровне и качестве жизни, из страны начнется большой отток людей, мало зависимый от политической или экономической конкретики (репрессий, кризисов, или, напротив, демократизаций и бумов). Причем, этот отток будет иметь очень неблагоприятную для страны структуру, т.к. уезжать будут самые активные и самые образованные.

В первой половине века этот процесс “деруссизации России” (ужасно звучит!) только начнется, а во второй половине XXI века он станет основным фактором упадка. Приток китайцев, индийцев, арабов будет усиливаться. Многие большие российские города станут преимущественно китайско-индийскими или индийско-китайско-арабскими, общая доля русского населения в конце XXI века снизится до 60%.

В первой половине XXII века этот процесс достигнет своего насыщения, доля русских уменьшится до 55-50%, а экономическое засилье иностранцев (теперь уже “иностранцев”, т.к. в большинстве это будут дети и внуки переселенцев XXI века) приобретет форму экономического и политического господства, сопровождающегося многочисленными конфликтами между собой, между старыми и новыми переселенцами, между русскими и иностранцами.

Этот новый вариант “ига” Россия примет в целом спокойно. Во-первых, как неизбежность и наказание “за грехи”. Во-вторых, как необходимую ей новую кровь, прежде всего терпкую, как вино, кровь “весенних” и “летних” культур. Именно в это время произойдет обрусение массовых переселенцев 2008-2100 годов, создастся мощный блок русских и “старших переселенцев”.

Во второй половине XXII века Россия может стать раздробленной страной и даже полностью потерять независимость, но независимо от политической ситуации возникнет “чудо христианизации” России и “чудо” возвращения потомков русских переселенцев, уехавших на Запад в 2008-2100 годах. В любом случае, в 2050-2200 годах сформируется новый русский этнос.

Возможно, что в последующий период основным конфликтом станет конфликт между индивидуалистичными “западными русскими” и общинными “восточными”, но, так как новая национальная идея будет сформирована (выстрадана!) “восточными” русскими, то “западные”, несмотря на все свое богатство и влияние в Европе и Америке, вынуждены будут принять новые ценности или остаться на Западе.

Из “большой зимы” 2005-2197 годов Россия выйдет обновленной и готовой к новому старту в пятисотлетней гонке за влияние и доминирование в Евразии.

Русские через двести лет, скорее всего, будут глубоко верующим православным народом, их внешний облик будет примерно таким же, как и сейчас, но появится больше смуглых лиц. Их Бог будет освящать фирму, в которой они работают и станет скорее похож на аскетичного и скучновато-деловитого протестантского Бога молельных комнат на предприятиях, чем на ставшего экзотичным, Бога православных храмов. Бог-Отец опустится с государственных заоблачных высот и станет близким, “семейно-фирменным”.

Поскольку Бог-Отец перестает быть “большим начальником”, то и в заступничестве Бога-Сына надобность ослабнет. Христос потеряет статус “своего человека”, заступника, ведь “грешить” перед фирмой или тесной семейной (клановой) общиной станет много труднее, чем перед далеким государством. Но “исламизации” русской жизни и русского духа не произойдет, т.к. сам Бог “опустится с небес на землю”, станет как бы отцом конкретной общины. Скорее, произойдет “китаизация” Бога и жизни.

Приспособляемость русских, способность их жить и оставаться самими собой в тяжелых условиях, сохранится и получит дальнейшее развитие в 2050-2200 годах, когда их государственность станет решетом, пропускающим на российскую территорию любые народы. Экономика будет под контролем китайцев, европейцев, индийцев и американцев.

В конце XXII века в больших городах европейской России русские будут в меньшинстве. В средних и высших звеньях государственного и муниципального аппаратов русские также будут в меньшинстве, т.к. татар, китайцев, украинцев, индийцев, белорусов, евреев, арабов, немцев в органах власти будет в совокупности больше, чем русских. Но в духовной и социальной жизни русские каким-то незаметным образом продолжат доминировать, объединяя вокруг себя всех “пришельцев”. Ну а в 2200-2400 годах русские вновь создадут сильную государственность, и возьмут экономический и политический контроль в свои руки.

Но не произойдет ли выхолащивания русского духа, место которого между Богом, т.е. в политическом смысле между сильным государством (церковной иерархией) и “своим человеком” Христом, который “сам терпел и нам велел”, но иногда подмигнет и мы видим в его прищуре (может быть “ленинском прищуре”) лихую усмешку дьявола?

Наверно, Христу опять найдется место, он не даст русским совсем уж “объяпониться” или “окитаиться”. Русский никогда не будет до конца предан фирме, как никогда он не был предан русской Церкви, государству или партии. Он всегда будет готов послать всех туда, куда обычно шлет всех и он всегда будет анархичен, готов к измене любым кумирам и любым авторитетам, а потому и на новом витке истории останется загадочен и неуловим.

Именно это главный архетип русского национального характера и русского духа. Иван-дурак (или Емеля ) может всю жизнь и на печи проваляться, а может и чудище убить. Ему так же просто жить в нищете, как и во дворце. А это значит, что русские везде будут разные, где “индивидуалисты”, где “окитаенные семейные”, где “объяпоненные-фирменные”, где какие, судя по местности и соседям, судя по внешним условиям, но везде будут чувствовать свое духовное и психологическое единство, единство внутренне вольных людей.

Дальнейший анализ будет продолжен на основе более четкого определения национальных ценностей. В отличие от религиозного архетипа Троицы, в основе своей антропоцентричного, эта система обеспечивает решение стратегических проблем национального организма во внешнем окружении. Ее основная задача - не совершенствование человека, а выживание и самоутверждение нации в конкурентной борьбе с другими нациями.

Родовая травма

Россия переняла христианство у греков. Но время принятия христианства не было удачным, ведь национальный дух уже закоснел (конец "лета" - начало "осени") и начал клониться к упадку. Может быть, поэтому христианство на Руси в первые века было скорее внешним явлением, чем внутренним законом. Православие не смогло в то время привить на Руси органичные византийско-православные ценности самодержавия, соборности и христианского мистицизма.

Что же составляло сущность русского Духа в дохристианское время?

В основе русского Духа VII-XIII веков лежали ценности родовой общины, обожествленной природы великой русской равнины, представленной языческими богами, и ценность военной иерархии, воспринимаемой как государственная идея.

Христианство, принятое “не вовремя”, нанесло удар по гармоничной языческой культуре. Возникли многочисленные “перуновы заклятья”. Вместо здоровой лесной, степной, природной сельской основы бытия попыталась утвердиться городская келейно-елейная сумрачная основа. Церковно-славянский язык русской Библии несет отпечаток какого-то насилия над природой великого языка (до сих пор, кстати). Русский человек Древней Руси оставался живым и непосредственным, а церковная культура стала первым насилием над его Духом. Несвоевременная и ускоренная христианизация Руси стала надругательством над его богами, изнасиловала его язык, но помогла утвердиться зачаткам русской самодержавной государственности и новых русских ценностей.

В XI-XII веках возникли довольно жесткие противоречия между властью и народом (власть христианская и считающая себя самодержавной, народ в основе языческий и природно-вольный), между городом и деревней (город у власти, народ в деревне).

Впрочем, с трудом, но христианство все-таки прививалось к живому русскому дереву, т.к. усложнение государственной, социальной и экономической жизни вело к естественному угасанию ценностей обожествляемой природы и простой родовой общины. Первая переходила в разряд несамостоятельной ценности, ведь задача покорения природы была решена как для народа, так и для отдельного человека. Вторая также все больше включалась в сложные общественные отношения.

Поэтому христианство, внедренное на Руси в основном не тихой проповедью и примером, как в Западной Европе периода пяти “темных веков”, а по-революционному насажденное княжеской властью, всего за два века прижилось, но прижилось как кривое дерево. Ему далеко было до гармонии византийской религии и имманентности латинской. Наверно поэтому самодержавие не утвердилось на Руси к моменту прихода монголов, несмотря на огромные усилия великих князей. Скорее всего, оно было отторгнуто национальной культурой именно как виновник насилия, его источник и причина.

Поэтому Русь монголам досталась обессиленная внутренней борьбой, раздробленная и вступившая в "зиму". Причина тотального поражения не только в сокрушительном военном поражении и разорении, но прежде всего в том, что у Руси не хватило сил восстановиться, она не смогла и ассимилировать завоевателей. В результате на огромных просторах великой русской равнины сложилась уникальная ситуация, когда целый народ, со всеми его политическими институтами, стал народом-рабом. Время от времени, кроме регулярной дани, Русь подверглась набегам, имеющим целью “пустить судорогу”.

Церковь в это время как-то приспособилась к завоевателям, моля Бога за здоровье великих ханов, а великокняжеская власть лакействовала перед Ордой. Князья за честь считали участие в ханских походах друг против друга, часто становились инициаторами грабежей и разорений русской земли.

В конце XIV - начале XV веков Россия возродилась. Её новый Дух был теперь уже истинно православным и христианским. Основные ценности нового национального Духа были наследием не только первых веков насильно внедренного православия, но и последних веков тотального насилия.

Русская идея: воля-волюшка, терпение, строгий царь

Самодержавие, как ценность, стало парадоксальным сплавом гармоничного византийского самодержавия и практики монгольского чужеземного правления. Дикость, какое-то изощренное зверство российской власти, особенно в острые периоды борьбы “за идею”, останутся в русской и мировой истории одной из черных запоминающихся страниц.

Оправданием и ограничением такого вот самодержавия стала другая базовая ценность - воля. Воля - это не только свобода, но и власть, это как поет Лидия Русланова - “я опущусь на дно морское, я поднимусь под облака” - буйство внутренней стихии. В отличие от свободы, более разумной, чем душевной, часто дисциплинированной и холодной, но чаще красивой и свежей, как вечная Ника Самофракийская, воля - это буйство стихии, а не свежий ветер, это океан страстей, а не спокойная речная зыбь разума. Обратная сторона воли - это рабство, а ее результат часто разрушителен. Ее исторические явления - в русских смутах и великой русской революции XX века. Воля в русской культуре заняла место византийской соборности, которая так и осталась заглохшим начинанием XVI-XVII веков, не осуществившейся мечтой русских мыслителей последующих веков.

Третьей ценностью стало терпение, приспособляемость к любым социальным и политическим институтам, к любым соседям. Эта ценность является почти антиподом западной терпимости, так как та направлена на преобразование мира под католической доктриной, через нахождение баланса, нулевой равнодействующей действующих в обществе сил, то есть терпимость активна, деятельна, созидательна, направлена вовне. Терпение пассивно, его цель - собственное приспособление под внешние условия, приспособление поведения человека и общины к чужеродным ему институтам государства и социального устройства, к инородному окружению. И даже не приспособление, а уход, вот наверно более точное слово.

Русское терпение - это бегство, уход. Это и вынужденное переселение народа в новые сферы деятельности, не только уход крепостных в казаки, уход в покорение Сибири, но и уход в Бога, уход в черта, уход в авторскую и уголовную песню.

Русский Дух научился уходить от всесильного государства, находить свою свободу. Но когда государство теряло свою агрессивность, русский народ захватывал освобожденные им территории, но не для созидательной работы, а для разрушения. Почему? Слишком дисгармонична вся система российского бытия после ига, поэтому здесь возможны только два устойчивых состояния, а именно крайний деспотизм или анархия. Пребывая в середине, российская система находится в точке неустойчивого равновесия.

“Уход” как русская сверхценность похож на византийский мистицизм, тем более, что путь к Богу был для русских главной дорогой ухода. Поэтому эту ценность можно назвать ценностью Святой Руси.

Сутью русского православия, каким оно сложилось после XIV века, было умиротворение человеческого духа с собой и с миром, спокойное непубличное служение Богу и людям преподобного Сергия Радонежского. В единении с Богом в Церкви, молитве - сама жизнь русского Духа. Практически повсеместно в XV-XVIII веках соблюдались жесткие требования поста, была распространена искренняя благотворительность и жертвенность. Именно в идеале Святой Руси источник русского терпения и главный адрес "ухода" (другой - в волю вольную).

В самодержавии Россия нашла форму существования на великой равнине, всегда бывшей перекрестьем потоков великих переселений. Именно эта машина способна была сохранять целостность государства и независимость народа, но тяжелой пудовой гирей висела на его шее. В воле нашел себя русский индивидуализм: “гуляй пока сила, потом замаливай грехи”.

В Святой Руси русские нашли общинный идеал, источник любви и энергетической подпитки. Самое страшное преступление Петра I - это указ, принуждающий священников доносить на людей, перед ними исповедовавшихся. Это был яд для Святой Руси, разложивший ее в XVIII-XIX веках.

Поэтому в начале XX века православия уже не было, был мертвый церковный механизм, не способный предотвратить осквернения оптинского храма Смарагдовым и осквернения самодержавия Распутиным, а затем большевистский эксперимент, завершившийся “безбожной пятилеткой” (дальше была война, оздоровившая русское общество, и началось угасание большевизма). У русских остались только воля и самодержавие, родившие чудовищный режим самоуничтожения во имя мировой революции. Итог закономерен - крах.

Новая русская идея: соборность, корпоративность, и опять воля!

Что же дальше? Придет ли Россия к православному идеалу органичного самодержавия, соборности и восстановит ли идеал истинной Святой Руси? Насколько этот идеал будет соответствовать раскладу сил в конце XXII века? Какие бури пронесутся над русской землей в XXI-XXII веках?

Новый латинский идеал - это корпоративность, соборность, терпимость. Профессиональные корпорации станут очень могущественными во всем мире. Если это так, то и Россия не останется в стороне и примет этот взгляд на государство. Если соборность будет принята как ценность и западным христианством, то восточному, идущему к нему все время, как говорится, сам Бог велел. Но каковой будет третья русская базовая ценность? Воля-вольная? Святая Русь? Терпимость?

Корпоративность придет на смену самодержавию. Соборность успешно заменит ценность “Святой Руси”, может быть, став идеей Святой Руси, но не пассивно-успокаивающей, лечебной и компенсаторной, а активной и политически действенной, объединяющей корпоративное государство не террором и тотальным контролем сверху, а “гармоничным тоталитаризмом”, активной общинностью и религиозной демократией.

Характерно ли для всей православной культуры такое явление, как блуждающий авторитет Христа или это только признак русского православия? Что такое блуждающий Христос? От чего так получается? Почему в католицизме Христос не блуждает?

В католицизме Христос действительно сидит на сияющей вершине по правую руку от Отца, у него на “посылках” Святой Дух как и у Отца. На вершине места мало - блуждать некуда.

В православии Христос только номинально на вершине, а раз не на вершине, то может быть в разных местах. Поскольку он несет личностное начало, а личностное начало в культурах Отца принижено, то возникает приниженность и Христа, не только приниженность, но и зависимость его положения от самого субъекта. В такой культуре место Христа не установлено обществом, каждый помещает его там, где его видит. Поскольку главная роль Христа - это спаситель, заступник перед Богом, защитник от дьявола, то Христос неизбежно, во-первых, близок к униженному человеку, во-вторых, выполняет посредническое служение, как на небе, так и в преисподней (что-то вроде “челночной” дипломатии). В апостольском символе веры Христос после своей смерти на кресте опустился в ад.

“Блуждание” Христа отражает недостаточную зафиксированность его авторитета в общественном сознании, а также его роль посредника между человеком и небесными сферами, человеком и преисподней. Следовательно, “блуждание” Христа - это характерная черта православия как такового, а не только русского православия. Но в русской культуре диапазон его блуждания максимален, это действительно все пространство между Богом-Отцом и дьяволом, между “дном морским и облаками”.

Но что такое Христос, находящийся рядом с дьяволом?

Это Христос, оправдывающий злодеяния Ивана Грозного как деяния самого Бога (разрушение Новгорода как разрушение Содома). Причем не только в глазах Грозного (безумцы есть во всех обществах), но в глазах большей части общества, ведь очень многие русские в то время воспринимали гнев царя как гнев божий, считая его справедливым. Это эпизод в описании былинного казака, когда тот чуть мать свою не зарубил и не сделал это только потому, что она подошла сзади. Это дьявольское проклятие патриарха Пимена благочестивому царю Алексею и его роду за то, что тот защитил свое царское достоинство от его притязаний. Это черная злоба современных черносотенцев, которые в любом непонятном для себя явлении видят пришествие Антихриста, а на самом деле лишь видят отражение себя в своем Христе.

Российская ненормативность (незакрепленность авторитета) Христа, в отличие от католической нормативности и протестантской сверхнормативности, рождает ту самую волю и, если православие останется религией русских в новом цикле истории, то и воля должна остаться в качестве основной ценности. Правда, воля-вольная превратится просто в волю, не потеряв энергетику, но утратив часть своего обаяния.

Без воли русскому духу не вместить всего того духовного богатства, которое придет на его землю вместе с великим переселением восточных народов. Без воли ему не удастся сохранить баланс между разнородными культурами, заселившими русскую землю. Без русской воли он сам утонет в этом океане. Если русские примут ценность мистического христианства, мечтательной Святой Руси, то неизбежно уйдут во внутреннюю эмиграцию, так как их церковки и иконы, их Софийский, воспаряющий в небо храм будут чужды гулкой душе мусульманина и семейно-уездной душе китайца. Да и все это - далекое византийство.

Зато душа казака - это душа чистого поля и тихого Дона, душа русской природы, которую поневоле должны уважать те, кто добровольно переселится в Россию. Это душа человека, открытого любой неожиданности, как хорошей, так и плохой, ведь ни поле, ни река не защитят его, но не защитят и от него.

Второе приближение: видение "зимы" через призму национальных ценностей

Как в России начнется XXI век и чем он закончится?

В начале века утвердится жесткий государственно-ориентированный, считающий себя хищным двуглавым орлом, но на самом деле только хищнический капитализм. Это будет, с одной стороны, реакцией российского государственного организма на экономическую либерализацию 90-х годов XX века и на угрозу утраты территориальной целостности страны. А с другой - более адекватным воплощением все еще живой, но ослабленной формулы национального Духа, в которой самодержавный абсолютизм занимает почетное второе место после народной воли.

При любом раскладе сил и событий в начале века Российское государство “возьмет свое”, ограничив политические и экономические свободы.

Но государственный капитализм, действительно наведя элементарный порядок, не создаст эффективный и устойчивый общественный механизм. При “мягком” огосударствлении сохранится самостоятельность и мотивация для среднего и мелкого частного бизнеса, но крупный бизнес будет полностью интегрирован с госаппаратом. Его политика будет определяться политикой всесильного президентского окружения или же самого президента - “царя”. Высшая сфера бизнеса, как и политики, будет заражена коррупцией, которая будет усиливаться год от года.

Только постепенно, где-то к 20-м годам XXI века русский неолиберализм частично отвоюет свои позиции, завоеванные в 90-х годах XX века. Причем эти позиции будут опираться не на кучку интеллектуалов и отталкиваться от живых еще воспоминаний о тоталитарном прошлом, а обопрутся на широкие общественные и экономические круги, будут отталкиваться теперь уже от нового отрицательного опыта жизни в огосударствленной коррумпированной экономике. Но либерализм, став серьезным течением и приведя к демократизации общества, не сможет дать ему новый импульс к развитию.

Описанный выше "мягкий сценарий" реализуется только при условии, если российское общество не втянется в большую и затяжную Кавказскую или иную большую внутреннюю войну. Война смешает все карты и приведет к более жестким и продолжительным (устойчивым) вариантам авторитаризма.

Причем, “жесткий” вариант может начать реализовываться уже в ближайшие два-три года. Его причинами в этом случае будут та же большая внутренняя война, сильное общественное раздражение либералами и либерализмом любого толка, в целом отталкивание от “ельцинского прошлого”, от полуразложившегося политического и экономического режима. “Жесткий вариант” ограничит экономическую свободу среднего бизнеса и даже может покушаться на свободу малого бизнеса, опутывая его лицензиями, повинностями, “тяглами” разного рода.

Как раз в это время в мире усилятся идеи корпоративного социализма или близкие к нему идеи, основанные на антилиберализме, на осознании необходимости социального регулирования труда, рынков и частной собственности.

Эти идеи не могут не быть восприняты россиянами в условиях полной неудовлетворенности собственным государством, российским частным капиталом, российским рынком, местом России на экономической и политической карте Евразии. Россия “заболеет” одной из новых идеологий, обещающих создать систему, регулирующую общественные отношения в дополнение (и помимо) к недостаточно легитимным, с точки зрения россиян, рыночным и капиталистическим отношениям.

Поэтому более вероятной, чем новая и “настоящая” либерализация, станет реализация новой для России “фашизации” общества. Вместо ставки на регулирование экономических отношений исключительно или почти исключительно рыночными методами, ставки на отработку и отшлифовку законодательных процедур, вместо содействия росту авторитета судов, развитию конкуренции и политике демонополизации, в России власти и партии (не только правящие) предпримут усилия как раз в обратном направлении, создав политические, административные и социальные механизмы централизованного контроля над крупной собственностью.

Россия экономически еще больше отстанет за это время от Европы и Северной Америки. Теперь уже и Южная Америка по уровню экономического развития будет далеко опережать Россию, а Китай вплотную приблизится к ней.

Государственная идея еще раз окажется дискредитированной, о чем неолибералы будут повторять неустанно. Но и идеи либерального капитализма не завоюют популярности, в том числе и по причине общего кризиса либеральной экономики в двадцатые годы XXI века.

Идеи корпоративизма, синдикализма, заключаются в том, что все основные участники производства: капиталисты, руководители, инженерно-технические работники, рабочие и прочий персонал составляют единое сообщество производителей, объединенное в иерархию, в которой каждая группа и каждый индивидуум занимает свое место. Результатом работы этой корпоративной системы станет преобразование крупной промышленности (и не только промышленности) в цельную систему, в которой частные и частно-государственные корпорации будут включены в иерархию отрасли, управляемой советами, состоящими из банкиров, государственных и отраслевых чиновников, а также очень крупных собственников или их представителей.

Степень вмешательства отраслевых советов в дела компаний может быть очень велика, хотя, как правило, при нормальном ходе дел власть будет сосредоточена в руках исполнительного директора. Но, если дела компании ухудшаются или руководитель по каким-то причинам вступает в конфликт с советом директоров и отраслевым советом, то он практически не сможет удержать власть в своих руках, даже если он является собственником компании.

Эта доктрина близка к фашистскому корпоративизму, но фашистский корпоративизм был включен в иерархию национальных целей, замкнут в конечном итоге на партию и ее вождя, и потому был агрессивно-милитаристским или милитаристски-оборонительным.

Новый корпоративизм не замкнут на политическую власть, понятие отрасли в нем размыто и не спускается сверху, а лишь ограничивается законами, в том числе и антимонопольными. Поэтому в разных сферах экономики сложатся различные корпорации, в одних они будут похожи на конгломераты, в которых перемешают разнопрофильные предприятия, в других - на концерны, узкой отраслевой направленности.

Кто и во имя чего создаст эту мозаику и будет вносить в нее изменения? Конечно, это прежде всего конкуренция, но конкуренция не чисто экономических сил, представленных свободным капиталом, а олигополистическая конкуренция этих самых корпораций, вобравших в себя инженерных работников, менеджеров, капиталистов и функционеров отраслевой машины.

Эта новая система в середине двадцатых годов XXI века только “проклюнется” в Европе, но будет отвергнута в США. В России она найдет самых горячих энтузиастов, так как для государственно ориентированного российского капитализма, трещащего по швам, будет необходима свежая идея, да такая, чтобы его чиновникам и власть сохранить, но и основные проблемы как-то решить, хотя бы дать ход их решению.

Для корпоративного капитализма двадцатых-тридцатых годов XXI, века, также как и для его старшего собрата из XX века, характерно деление капитала на хороший и плохой, хороший - производственный, плохой - спекулятивный. Крах фондовых рынков и великих финансовых пирамид “глобального капитализма” сделает идеи корпоративизма весьма популярными.

Поэтому в тридцатые-пятидесятые годы Россия пойдет по пути корпоративизации, но со своей национальной спецификой. Она создаст не отраслевой и конкурентный корпоративизм, а корпоративизм государственный, чем-то похожий на итальянский фашистский. Но российское государство не станет агрессивным и тоталитарным государством, российская национальная идея не призовет россиян к защите от внешней угрозы. Поэтому государственная идея не сможет мобилизовать экономическую систему на какие-то общие цели и во имя этого очистить ее от коррупции и лени. Результатом станет угасание и этой идеи, фактическое вырождение ее в тот же самый, только “замудренный” олигархический русский капитализм уже в конце сороковых годов XXI века.

“Увлекшись” реформированием управления крупными предприятиями, российские реформаторы создадут им исключительные условия, не выгодные мелкому бизнесу, которому придется пробиваться вопреки неадекватным усилиям государства как траве через асфальт.

В шестидесятые годы XXI века период псевдокорпоративизма в России закончится. К тому времени Россия просто потеряет экономическую самостоятельность, четко разделившись на сферы европейского и китайского влияний. Государство уже не будет иметь внутренних сил для самореформирования и практически устранится от какого-либо влияния на экономику, да и социальную политику, оставив себе военные и полицейские функции.

С надеждой на будущее

Во всех переменах 2030-2060 годов будет содержаться один неявный, но стратегически обнадеживающий момент. Уже в последней трети XXI века Россия станет местом на Земле, очень привлекательным для искателей приключений и духовного обновления. Напряженная социальная жизнь, языковая, религиозная, национальная мозаика, экономический динамизм (сначала - смена формации, потом - экономический рост), открытость всем ветрам, риск, дикая природа русского Севера, Сибири, Востока, территориальный плюрализм (каждая автономия и многие губернии приобретут свой архитектурный и социальный облик), кипящие интересы предпринимателей со всего мира - все это будет представлять бросающийся в глаза контраст с фанатичными несвободными обществами мусульманского Юга, высокомерием и закрытостью китайского, японского и корейского обществ, закосневшими и рационалистически скучными обществами значительной части Европы.

Возможно, Северная и Южная Америка будут представлять собой не менее разнообразные и мозаичные (хотя, скорее, перемешанные, чем мозаичные) общества, но в США будут приезжать, чтобы посмотреть, отдохнуть или заработать, а в Россию для того, чтобы окунуться, испытать и найти себя.

Чудесным образом слабая Россия станет Диким Центром Евразии, а значит - Центром Мира, некоей Столичной Областью, в которой вершатся дела мировой политики и экономики, пусть в виде силовых проб, социальных и экономических экспериментов, местом, привлекающим авантюристов и романтиков со всего мира.

Но Россия не станет кипящим котлом, в который превратится Африка. Относительная стабильность и защищенность человеческой жизни станут основой для творческой активности людей, сравнительная бедность и суровость климата ослабят экспансионистские желания соседей (прежде всего, миграцию населения). Рождаемость среди “аборигенов” (русских, татар, башкир) станет более высокой, чем в большинстве соседних стран.

С семидесятых годов XXI века через Россию потянутся сверхдорогие и сверхскоростные транспортные магистрали. Через Российский Дальний Восток будет проложена Евро-Американская магистраль. В конце XXI века Россия станет основной транзитной страной Евразии.

В XXI-XXII веках Россия найдет себя в жестком, но просчитываемом поле сил, основными из которых будут: Европа, сначала единая, а потом латино-галльская, германская и, видимо, славянская или даже славянско-турецкая; исламский мир, сначала иранский, турецко-тюркский, арабский; Индия; китайско-корейско-пакистанский союз; американо-японский союз. Игроков достаточно, чтобы поиграть и России, но не в азартные игры нападения, а в осторожные игры защиты.